Блог пользователя brimmerberg2008

Евгений Бриммерберг.
Концептуальная топология и искусство.
1-я часть.
Введение.

Не время предаваться воспоминаниям, но с каким удовольствием прочитал я Казанову, Челлини, Бонапарта, Цезаря... И, может быть, сделав над собой усилие и углубившись в прошлое, я оправдаю его самим этим поступком, примирюсь с ним и признаю своей жизнью. Хотя и трудно это: ведь все было чужое, противоестественное и навязанное вплоть до запрета на собственную жизнь. И поэтому вспоминать ее, эту жизнь, которая была моей и которую я не уступил фатальному фанатизму общества, хотя и невыносимо больно, но с точки зрения внятного, определенного настоящим, смысла моего сегодняшнего бытия, простительно.
Жил я под впечатлением невероятной красоты мира, тайно влекся к неведомым мне чувствам, впитывал роскошь мысли и трезвую правду знаний, постигал людей, веря, что есть такой закон жизни, который запрещает зло и превозносит добро. И хотя я не всегда находил этому подтверждение в реальной жизни, я нисколько не сомневался в его тайной силе. И эта тайная сила спасла меня в той смуте человеческих зверств, которую я, в силу приверженности этому принципу, не замечал. Правда, которая скрывалась от глаз многих, понемногу открывалась мне, чувства обострялись, мысли крепли и мир постепенно принимал соответствующие вызываемым им прекрасным чувствам очертания. Она сбылась, эта надежда. Я принял жизнь в ее наготе, возвышенности, тоске и вдохновенной радости. Она сияла своей глубиной, уходящей во время, вовлекала меня в неведомую, обольстительную задумчивость, в которой открывались смыслы, из которых она состояла и в которых ее облик дремал, ожидая пробуждения. И я должен был пробудить этот тайные ее состав, склад характера, распростертый над миром и осененный этим мировым духом. И так мастерски расположилась моя судьба в промежутке между несуществующими временами, что я со всей откровенностью и страстью должен признать, что постиг жизнь, а она отдала себя мне без остатка, стыда и разочарования.
Я постиг Бога в его изреченной правоте, человеческое благо, примиряющее его с тщетой и глупостью, замысел творения от начала до конца заключенный во временах и неисполненный, но вечно существующий. Я постиг скорбь, лишения и изящество неуязвимой для них жизни. Я научился любить не той любовью, которая внемлет истязающим душу чувствам, в всепроникновенным чудом принадлежности к еще неведомому объединяющему все существо творения свершению. Возник ли у меня повод для того, чтобы осудить жизнь? Нет. Чем дальше она от меня, тем ближе и неразлучнее. И если жизнь отделить от Бога, то примет она смерть в каждом из нас. Поэтому Бог укрощает страсть к небытию, которая следует из невежества, злобного разочарования и скудного ума.
В 1950 году я появился на свет, чтобы обрести жизнь. Торжественное величие безумной страсти поглотило меня и отделило меня от самого себя. Я открыл в себе мир, в который не мог проникнуть никто, но в котором уже жил каждый. И этот мир был велик своим бессмертием, чудом воскрешения, гениальностью творца. В нем жили Моцарт, Бах, Гайдн. Потом появились Вагнер, Малер, Брукнер. В нем был Гойя, Рубенс, Моне. Жил Гегель. Воздушные женщины, отделенные от своей плоти, кружили голову, страсть незаметно прокралась и сожгла все видимое и невидимое и, так и не остыв, была заключена в сосуд выдержки и могучего преодоления. И ничто не поблекло, а наполнилось невыносимым светом, растопившим цвет, расплавившим линии, контуры бытия. И все живое, что было мной, расплавилось в этой мудрости творения, в этом холодном экстазе жгущей страсти.
Мое изумление перед тайной бытия превратилось в страсть к искусству. Это оно постигло этот тайный мир, придало ему форму и притягательную силу. Это оно спустилось с небес, чтобы облагочестить землю. Это оно свершило суд над историей, отвратя ее кровь от стремления человека к миру, к возвышенному и благословенному напряжению души. И вот наступил мир, в котором зазвучали оратории Гайдна, симфонии Моцарта, Реквием Верди, Кольцо Нибелунгов Вагнера, Песнь о Земле Малера. Зютхауз и Медль разрывали сонную, невзрачную тьму искрами посюстороннего обращения человека к своему непроглядному существу. Мрак выступал из этих душ, рвущихся к противоестественному сверхбытию жизни. Она гибла в момент зарождения и превратилась в феноменологию времени в сознании иссякающего обретения. Она стала экзистенцией сумрака, тошнотворной планетой любви, пафосом тлена. Чистота, отсеченная от содеянного, воспарила над неведением, оставив ему концептуализм и суррогатных псов искусства. Над этой тьмой взгромоздилось чудовище, проникающее в архетипы своего бытия и пожирающее его смыслы. Растоптанная культура восхитительным призраком стала твердью духа, облекла его в плоть и поставила на опустошенную своей полнотой землю. И есть это сверхчеловек, который погряз в человеческом, и не быть ему сверхчеловеком. Ниоткуда он пришел, а изошел из покинутого. Он - концепт времени, смысл бытия в отношении к своему бессмыслию, воин в пустыне одиночества среди голых копий истертых людей, неузнаваемых и приблудных. На все это есть время, чтобы не быть.
Мертвые сущности, которыми так гордится мир и которые тяготят своим прозябанием, но без которых большая часть человечества сошла бы с ума и превратилась в зверей, постепенно превращаются в трупософию, в искусство извлекать смысл из смерти, в искусство превращения праха в предмет внимания. И небожители, отвергнутые землей, забыв снисхождение, творят мир без людей, безлюдный простор светлого бытия. Войди туда, человек. Земной и отрекшийся. Земля более прочная, чем та, которая под твоими ногами, сохранит тебя.
И поскольку человек является тем внутренним светом, который освещает сущность творения, а не солнце, которое обнаруживает сотворенные предметы, то и искусство должно следовать намерениям человека, стремящегося к просвещению, а не игре в подражание творцу, который умертвил сущности, погрузив их в небытие, но открыл образ их пребывания. И непостижимость этого образа или тайна бытия основана на неприятии сущности, погребении ее в небытии времени и через благородство своей души воскрешаемой в произведении искусства. И поэтому нет такого произведения искусства, которое не раскрывало бы сущность творения от начала до конца, не вбирало бы в себя всю материю сотворенного и не предъявляло бы его в новом, чудесном виде. И этот новый вид - человек настоящего, его душа, дух и разум, воплощенные в сознании своего существования. Согласны ли с Богом помыслы, которые движут человека к его цели? В искусстве - да. И поэтому искусство есть мечта человека о себе самом, о согласии и неразделимой участи творца и творения, о их единой судьбе. И если творец создал мир, то я в этом мире создаю подтверждение тому, что он есть.
Спустя 63 года после рождения я написал картину "Безвестным русским людям, погибшим от своего народа". Никакой реакции. И я понял, что Россия - это народ, который освободился от своих людей. Безвестные русские люди погибли от своего народа, освободили этот народ от уважения к себе, ввергли его в опустошение и власть, которую он над собой ставит, чтобы быть, пугает весь мир примером того, чем не должно быть человечество. Дикие, разгульные времена, укрощенные Цезарями, крестоносцами, бонапартистами в неприкосновенности сохранились в России - без философии, без наготы, без вдохновения: в извращенном, холодном, безбрежном пространстве. Аполлон Стравинского появился в Париже, Фавн процветает в России. Их соревнование продолжается: Россия - это те дремучие кущи, та чащоба, в которой скрылся и обосновался Фавн после победы над ним Аполлона. И проявил он бесстыдство, обосновавшись здесь, покорив обитателей этих чащоб. Марию когда-то привели Фавна его солдаты: содрогнулся он при его виде и велел отпустить. Даже казнить не посмел. И вот это безобразие сковало Россию, эту прекрасную страну.
Но даже в отношении к Богу сознание терпит крах, если в нем нет самой этой идеи, если она не является конституцией его разума. Ведь только такая разумная идея бытия способна трезво смотреть на мир, здраво участвовать в его процессах, а не природа, гармония которой основана на зверстве, на войне видов, родов и особей. Поэтому и считается, что природа безбожна, хотя имеется в виду внешняя, видимая природа, а не сущностная и разумная. Разумная природа божественна и сущность ее заключается в любви и всеобщей связи сотворенного материала.
Злонамеренность в устройстве мира, вызванная взаимонесовместимыми смыслами бытия, и есть причина концептуальной определенности событий. Ведь не всякое событие происходит стихийно и предрасполагает к новому порядку вещей. Концептуальный мрак, предшествующий появлению идеи, наносит ей несовместимый с надеждами дефект, от которого она не может оправиться в процессе своего воздействия на низшие, суррогатные организации сознания. Ведь идея должна быть поработительной, а не освободительной в этом случае. Кто может согласиться с тем, что идея, вытекающая из концептуальной определенности, отражает сущность божественного творения, а не посягает на его замысел? Предопределенность в становлении смысла так же очевидна, как его отсутствие в достигнутом результате. И как высший смысл, смысл идеи Бога, без которого нет ничего устойчивого на свете, кроме процесса разрушения, трансформации и пренебрежения, должен стать целью опыта, проникновенным замыслом творения? Ведь только идею творца можно сотворить в сотворенном. Или пасть на дно его бездны. Но и там бытие есть как воззвание к избавлению от помрачения, как суть событий, ускользающих от падшего в своем заблуждении ума. Решительное событие в жизни - это предопределение себя к пределу еще не происшедших событий становления образа, иссякшего в душе прошедшей и жаждущей судьбы. Затмение, кружащееся над бездной под небесами отвергнутого человека, так же легко рассеять, как возродить мертвое для забывшей о смерти жизни. Вникая в историю бытия, находить в ней поразительные доказательства совершенства, гармонии и красоты. Ведь опыт завершается не только концептуальным затишьем творения, но и светлым откровением будущего, которое даже во мраке зла затрагивается его тьмой. И это говорит о том, что мир божественен, а смерть безбожна, и что поэтому есть только будущее продолжение еще не внятной для себя жизни.
Тотальный нигилизм смысла, замененный концептуальной гордостью надиндивидуального отношения к Богу, еще не прозрел в достаточной степени, чтобы обратиться к цели этого открытого безобразия в отсутствии идеи конца творения. Ведь будущее, на имеющее смысла, а только исходящее из настоящего, опыт которого не перекрывает времена, погружено во мрак. И это не совпадает с замыслом, свет которого проникает в настоящее. И поэтому концептуальный вымысел, истребляющий будущее, столь же беспомощен, как и несущий его человек, повергнутый и растоптанный собственным уединением. На самом деле, смыслы смыкаются и не восстанавливаются, плавно переходят в ничто, так что требуется усилие, чтобы восстановить бытие. Но насколько оно необходимо? Насколько необходимо извлекать себя из ничто, чтобы быть? Ведь за бытием неминуемо последует его исчезновение, профанация и тлен.
Сознание уходит в себя и превращается в ничто, если нет противоположности. Таков Бог до начала творения. Считается, что он в себе сущий, но его в себе сущее ничто и нуждается в бытии в противоположности. В этом необходимость творения. В том, чтобы быть. И противоположное сотворено не в лице отрицания, а в качестве самоотверженного положения, в качестве отдаленной страсти холодного разума, воспламенившего себя историей своего создания и вступившего в неведомое таинство собственного причастия. Разве не высшее доказательство бытия - сотворение неведомого присутствия собственного существования, применение в действии исключительных возможностей, из которых соткано ничто, в котором нет ни малейшего основания для бытия? И разве не заблуждение думать, что нечто могло произойти без воли и духовной страсти только на основании присущей этому ничто благодати, которая бессознательно сияет своей неразлучностью? Нет, отрекшееся от себя естество стало собой в понимании своего блаженства, в высях поместив свое исчезновение и предав себя вечному торжеству. И неуместно падение в том. что наделило собой свою мудрость и обосновало ее право на собственное бытие. Ведь оно и есть проявление мудрости, иначе как может быть то, чего нет, если оно стало собой?
Без понятия предела невозможно установить ничего истинного. Жизнь превращается в феноменальный процесс, из которого проистекают ускользающие сущности, не задерживающиеся ни в восприятии, ни в вечности, ни во времени. И даже пространство не сохраняет их навсегда. Поскольку пределом бытия является Бог, то только в отношении к Богу бытие есть и есть сущность, установленная в своей истине, значении и первозданном смысле. У времени есть начало, у пространства - форма, у человека - образ. И все это вместе составляет мир, произведенный из одного божественного совершенства: ведь именно к нему пришел ищущий своего выражения разум. Замкнутый в пределах этого божественного духа, освобожденный им, он смыкается со своим естеством, заполняя найденные им в Боге пределы своим присутствием. И поскольку все устремления этого разума обращены к Богу, то и всякое отступление от этой цели есть небытие, погибель и немыслие, которое в виде познания возбуждает смертную душу, устанавливая иной мир - копию божественного совершенства, безбожную аналогию бытия. И человека в ней нет, а есть страждущая несводимость опыта, обращенного в черную пустоту будущего света. Но в этой померкшей вселенной ум потерян для будущего: он возводит его над собой, потерянный в веществе собственного.
И поскольку пределом этого безбожного подражания творению является материя, из ничто которой извлекаются смыслы, то и этот мир является истинным и, в отличие от божественного, самоотверженным: ведь в нем не осталось уже ничего, что было бы собой, а только противоположное своему естеству, утратившее себя в бытии бытия. И оно мерцает отдаленным будущим возвращением к исходному, даль которого - ничто. Ведь именно в материи разум обращен к своему происхождению, к первичным видам бытия, а не к творению, продолжающемуся в Боге и продолжаемому Богом; к тем впечатлениям, которые он потерял в процессе эволюции, но которые, распространенные на будущее, взывают к прошлому. И это стремление к небытию, столь прочно овладевшее утратившим творческую способность умом, суть которого заключается в исправлении творения, во взгляде на бытие из небытия, не может не считаться неизбежным в распространении сотворенного в своем высшем смысле на все предшествующие ему стадии возникновения. Бытие тоже хочет взглянуть на свое небытие, чтобы во всем объеме предстать в отрицании и положении. И в этом сущность события, бытия и небытия и это сущность, событие которой запечатлено в единстве бытия, обращенного к Богу, и небытия, обращенного к ничто, поскольку и то, и другое - есть. Третий же предел является пределом настоящего в будущем. Ведь только в будущем можно осмыслить настоящее, которое происходит по феноменальным законам, смысл которых непонятен и называется жизнью. И жизнь проистекает до тех пор, пока в будущем не свершится чудо ее преображения, пока не вникнет она в свое собственное настоящее, не ограниченное будущим. И это будущее как настоящее настоящего тоже истина и тоже тот предел, в котором постигается неведомое, но достоверное и пресущее. И поэтому в этих трех смыслах следует искать очевидное, в каждом из них по отдельности и во всех вместе скрыта и должна быть явлена противоположная своим заблуждениям истина.
С потерей Бога человек получает власть над себе подобными: избивает их, любит, заботится или уничтожает. Ведь право живого на неприкосновенность, действующее при наличии Бога, попрано при его отсутствии. Любому учению, жаждущему преобразований, следует прежде всего устранить идею Бога: ведь она - единственное препятствие для осуществления человеческих планов. Суть же этих планов заключается в том, чтобы признать превосходство одних над другими. Власть разума приходит на смену его бытию. Не Бог, сотворивший мир, любуется содеянным в духе каждого знающего его существа, а мир правит собой, оставленный на произвол судьбы и отданный во власть всякому, кто не побрезгует причинить зло. А таких желающих много, поскольку брезгливость не страшна их грязным натурам, обращенным не к Богу, а к плотским вожделениям, во власти которых они оказываются сами и сопричастный им мир. Ведь эти вожделения, которые вызваны восставшими в них мертвыми формами творения, вовлеченными в единую сущность Бога и отпавшими от нее, привносят хаос в гармонию, противоречат себе, вступают в конфликт и в конце концов подрывают всю проделанную работу по совершенному устройству творения. Ведь у них нет единого разума, который помог бы им сплотиться, узнать друг друга и прийти в согласие. Они враждебны, потому что слепы, потому что не осознаны в последовательности своего развития, потому что ущербны в своем одиночестве, незрелости в общей интуиции мира и падшей формы существования. Они обречены и их бунт против обреченности взывает к спасению, но они стремятся к самосохранению, то есть - к смерти. Ведь спасение в дальнейшей эволюции, в творчестве, в Божьем промысле, а не в устойчивости противоположных бытию форм. Их текучесть и зыбкость столь же очевидна, как и тленность пытающихся удержаться в них творений. Ведь только в пределах бесконечное овладевает своим замыслом и достигает бытия.
Соизменения, которые в отличие от замкнутого в своих пределах бытия, называются жизнью, открытостью, незавершенностью, - единственное, на что реагирует разум, ищущий подтверждение своему существованию. Ведь они тоже предел, который устанавливает, что жизнь есть. Ведь жизнь не может выйти за пределы изменений, стать бытием, и это значит, что с ее точки зрения всякое бытие недоступно, а Бог - непостижим. Ведь он - неизменен. Неизменное же разумом не постигается, но устанавливается. Неизменность - тайна еще большая, чем жизнь: ведь именно в ее пределах теряется то, что очевидным образом существует в изменении. Неизменность приписывается Богу и поэтому Бог как предмет веры является частью изменяющейся жизни, существует в ее пределах, в пределах ее изменений как изменяющаяся неизменность. Но неизменность этой изменяемости не является предметом разума, поскольку не находится в изменении и не воспринимается. Это - идея, присущая разуму, способность выходить за свои пределы, то есть - теряться в небытии, фиксировать себя в ничто и исходить из новой потребности самообретения. Поэтому разум полагается в будущем как искусство, противоположное времени. Искусство забытия для откровения предбытия, для возведения на новом основании уходящий в прошлое мир. Продвижение в будущее основано не на потере настоящего, а на усмотрении в настоящем этого настоящего, на отличии его от самого себя, на превосходстве его данности и на создании сущности времен. Ведь в сущности времена располагаются противоестественным образом, отвергая друг друга для того, чтобы создать единую цепь событий, чтобы вместить в себя идею причин и следствий и чтобы привлечь разум своей невероятной скупостью и щедростью бытия. Ведь именно во временах разум находит содержание своей жизни, обнаруживая в нем вещество и дух создания. И поскольку божественная высота недосягаема для людей, впавших в неистовство и скромно существует сверх их понимания, то и искусство, обозначающее это совершенство, служит для них предметом потустороннего изумления, а не насущной потребностью. Ведь именно искусство, с которым они сталкиваются в своем небытии, предвзято толкует им о смысле их небытия в затишьи устраненного от своего предназначения разума. Ведь их ум, склонный к утверждению вещественного порядка окружающей их жизни, неспособен внять высшему смыслу, освобождающему их от бремени скептического высокомерия и тщетного упования. Желание сохранить себя сверх исторического события, в концептуальной топологии низменных отношений высокого, придает еще большую остроту внятному толкованию смысла события, определяющего место человека в жизни, его бытие в Боге и его сознание во времени. Во всем этом меньше всего можно обнаружить истинную причину человека к самоопределению, это всего лишь склонность к жизни, предопределенная самой идеей ее замысла. Ведь вряд ли в самой этой жизни можно обнаружить что-либо, кроме бытия, то есть того, что присваивает жизнь, освобождая ее от себя.
Следы, которые остаются от исторческих событий в умах людей в виде концептов, внедрены в структуру сознания и определяют их отношение к жизни, разнородны, феноменальны, непроницаемы и сумрачно погружены в себя. Хотя они и имеют ясную видимость, сущность их погружена в небытие, исключена из сознания и поэтому несвободна. Концептуальная власть распространяется на сознание за пределами его бытия, она сверхестественна. Человек взирает на смысл бытия из структуры своего Я, трансформированного в мировое событие, определяющее его же определение, предопределяющее смысл определения, определяющий смысл. И так недалеко надо отойти от себя, чтобы, покинув себя, себя обнаружить. Истины, которые внедряются в межконцептуальные пустоты и являются иррациональными интуициями, жаждущими своего восприятия, преобразуют феномен бытия до степени тончайшей материи, все более требующей сверхконцептуального откровения, нового вида жизни и форм существования. Поскольку концепты налагаются друг на друга и образуют структуру, резонансную и феноменально устойчивую, нет никакой возможности отделить один концепт от другого, чтобы сопоставить их в каком-то общем для них измерении. Для концепта нет другого концепта, он единственный, несоизмерим с другим и каждый - единственный. Нельзя даже сказать - каждый из них, потому что нет его среди них. Концепт божественного вмешательства в сотворение мира столь же актуален, как и безбожное возникновение вселенной. И поскольку за пределами концепта ничего нет, то нет и утверждения, что то, что утверждается в виде концепта, не концепт. То есть, нет отрицания, которое подвергло бы сомнению истинность концепта, он высший, избавленный от своего значения смысл, вовлеченный в непрерывную характеристику устойчивого существования. У концепта нет противоположного концепта, он непротиворечив, бессущественен, феноменально ограничен своим присутствием. И поэтому тот, кто находится во власти концепта, признает его наряду с собой и собой открывает его присутствие. Поэтому только откровение исключает концепт из своего рассмотрения, непредвзятое, освобожденное от цонцептуальной зависимости мира, от совершившегося в нем опыта, от законченности его исторического момента. В откровении прозревается смысл бытия, ведь он дан непосредственно в факте возникновения. Откровение не знает разделения на внутреннее и внешнее, тогда как в концепте произошло их соединение. Концепт потому и непостижим, что является фактом постижения. Откровение, напротив, истинно совершенно, является творением в прямом смысле, образом творца и сотворенного им существа. С точки зрения откровения вся концептуальная топология заключается в этом мгновенном акте творения, неразличимом для света, необъяснимом для тьмы. Откровение, которое является единством жизни и бытия, и есть единственное свидетельство их наличия в этом единстве, неразделимо и действительно существует во времени и самим временем, отличается этим от открытия, в котором жизнь и бытие разделены и которое есть это разделение и доказательство противоестественного способа существования в положении отдельных сущностей у творца и творения. Концептология и возникает из этого состояния обреченного противостояния, противонаблюдения и исправления творческого замысла в соответствии с теми противоречиями, которые возникают в актуальности этого противостояния. Здесь все нуждается в исправлении, все несовершенно, преходяще, и на этом основано познание, ведь именно оно исправляет ошибки творения, допускает в мир нечто такое, что само по себе уже входит в состав сотворенного, бездействует и молчит, поскольку гармонично вписалось в структуру мира и отсутствующего в нем бытия. Оно ничто, которое выявляется для бытия. Ведь только в этом отношении исторгнутое из откровения живое существо творения есть.
Не все сотворено, а только откровение, свечение живого бытия. Все остальное - познано. Поэтому когда говорят, что Бог сотворил мир, лишь открывают в познании идею откровения. Если Бог и сотворил мир, то есть дал возможность ему существовать, то это действие совершенно отличается от того понимания, из которого следует, что он прилагал к этому какие-то усилия, что прежде было ничто, некая возможность, потенция, он сам и что в результате его воли и творческого усилия мир появился. Нет никакого основания для этого утверждения. Ни вера, ни разум не полагают ничего за своими пределами, что можно было бы мыслить за пределами бытия и открывающей его жизни. Поэтому все, что возникло в результате познания, не божественно, а указывает на наличие творца и называется творением. Творение познано, тогда как Творец - есть. Он не может быть ни познан, ни скрыт: он проникновенно сущ в откровении. И когда говорят о Боге, исходя из познанного или познаваемого творения, говорят небылицы, поскольку полагают его сотворенным, одним из творений в сотворенном мире. А это заблуждение не только безумно, но и бесчеловечно, поскольку так мыслить может только живой организм, отделенный от своей души и составивший себе представление о своем наличии на основании своей телесности. Представляя себя в качестве физического объекта, противоположного своему духу, он, естественно, не может найти там ничего такого, что напоминало бы о творческом вдохновении или истинном откровении. Он вынужден искать в теле то, что имеет в себе. Но как он может найти его там, если его в нем нет? Поэтому Теология, основанная на откровении и являющаяся предметом искусства, в отличие от концепта, который заронил в душу порок мрачности и предрек феноменальную деградацию изолированного в своем прошлом человечества, и есть та перспектива будущего, в котором раскрывается смысл настоящего. Ведь будущее истинный предел настоящего и обозримый простор истины. В отличие от концептуального пространства и времени, действительности объекта и мертвости субъекта, продвигающегося в иррациональном экстремизме, теологизация искусства является истинным простором откровения. Искусство никогда не покидало просторов откровения, никогда не переходило в свою концептуальную противоположность, в скрытую сущность небытия и смертного сокровения. Искусство никогда не было противоположностью истине. Истина - это суть откровения, а не предмет, требующий определения. Что есть истина? - это вопрос, обращенный из небытия к светлому существу духа. Немыслимо для немыслящего то, что мыслимо. И нет падших среди тех, кто постиг откровение. И с точки зрения откровения нет падших, а есть присущие к истине и в истине подверженные бытию и живо его несущие. Отступники и безбожники придумали падшего человека. Ведь только не падший - человек и поэтому человек не может пасть. Взирающие же на Бога из отвергнутой им Благодати, стыдясь своего земного бытия, возносят ему молитву, скорбя о своем несовершенстве и тщась вознестись при жизни, чтобы обременить своими грехами Творца после смерти. Но эти лживые натуры, искренне полагающие себе спасение, умрут как вещи, не восстав и не померкнув. Поэтому нет падших среди падших, а есть непостигшие откровение несотворенные. Несотворенность означает непостижимую разъединенность в умах, мировое бессилие к единству, восприятие его частей в мраке небытия. Это и есть концептуальная определенность мира, перекрывающая бездны его бездн, топология его бытия, скрывающая его изъяны и тщету, насильственно сохраняющая то, что обречено не постичь себя в том, что не постигает его. И эта соположенная несопостижимость в концептуальном бремени мира, отрекшаяся от идеи человека в откровении, является величайшим усилием современности для удержания мира в его границах, препятствием для обращения его внутрь для наружнего освобождения. Ведь только то, что обрушивается в себя, собой существует, а во внешнем напряжении удерживается только такое внутреннее, которое еще не предстало для жизни.
Гениальность, с которой искусство раскрывает сущность откровения в творческом процессе и предвосхищает мировое событие, столь же изумительно превосходит всякое представление о пределах, как и полагает их в совершенстве своего достижения. Искусство совершенно в том смысле, что оно является единственным фактом творения, не опровергаемым его дальнейшим подтверждением. Напротив, оно является единственным свидетелем истории творения, ее вдохновенного смысла. Поскольку же негодяи властвуют над людьми, а добрые, чистые люди оказываются в неволе, и судьба искусства в этом мире часто предопределяется злым умыслом - хотя само искусство и неприступно для тех грязных рук, которые к нему прикасаются - то и вопрос о породе человеческой, чистоте рас и справедливости с необходимостью требует разрешения. Ведь именно с точки зрения откровения все чистые сущности, сотворенные в гармонии и согласии, неприкосновенны и наделены разумом в той мере, чтобы сохранить свою неприкосновенность во внешнем насилии и взаимном уничтожении. И каждое живое существо имеет право на жизнь, на которую никто не смеет посягать, а, напротив, с изумлением взирает, чтит и прилагает все усилия к тому, чтобы ее сохранить. Но поскольку только божественные люди сознают это правило, а все прочие безбожные следуют закону, позволяющему сохранять себя во всеобщем уничтожении, то и правила, по которым они живут, отличаются от правил, данных Богом свободным людям. Ведь рабы те, кто не ведает божественного происхождения. Они смутны по своему происхождению, тьма гложет их, а души стремятся к свету. И поскольку лишь в откровении постигается подлинный смысл человеческих событий, а не в окружающем мире, то и искусство является человеческим достоянием, а не внешним образом, в котором опровергается смысл человеческого бытия. Ведь именно откровение с древних времен побуждало совершать поступки, непонятные с точки зрения внешней необходимости или свободы выбора. Предопределение, господствующее в духе откровения, трансэкстатический дух направляли древнюю судьбу в лице ее лидера, императора или вождя. И поэтому помимо наук, во власти которых оказался человек, изучающих устройство внешнего мира и внутреннее естество, существует подлинная суть событий, данная в откровении и свершающаяся помимо всякого своего изучения и посягательства на отпадение в противоположность. Немыслимое соединение мысли в духе судьбы, творческого откровения ведет жизнь туда, где она обретает бытие. И только в единстве с ним в духе откровения человек обретает свое предопределение в свободной воле. Дух, который постигает себя через откровение истины, или гений, есть суть искусства и никакого другого определения искусства не существует. То, что в отсутствие этой гениальности выдается за искусство, возможно лишь при наличии слабоумного человечества, утратившего представление о полноценной породе и смысл бытия. Беспородные животные, которые смешались с божественными людьми и обладают одинаковыми с ними правами не на божественном основании, а на основании конституции, столь же нелепы в божественном мире, как и божественные люди - в человеческом обществе. Ведь нет ничего человеческого среди тех, кто принял человечность за норму бытия, а не за собственный дух творения. И поэтому улучшение человеческой породы в соответствии с ее божественным предназначением - задача культуры. Ведь нельзя же физическим способом, истребив одних и сохранив других, решить эту проблему. И хотя эти попытки были предприняты, они противоречили духу божественного откровения, запрещающему убийство, и поэтому концептуализм безбожен и бессущественен. Ведь невозможно предотвратить то, что полагается в божественном откровении, нельзя исказить свободу воли до злого умысла, нельзя опровергнуть суть творения, заменив его измышлением, концептуальным насилием уходящего в бездну иррационального, возведенного в сверхчеловеческое послушание. И если государство существует для того, чтобы посредством монарха утвердить божественную волю, обеспечить право откровения, то сверхчеловек в безбожном мире, преследуя ту же цель сохранения божественного, ради ее достижения уничтожает это божественное живое. Сверхчеловек в отличие от правителя, который опирается на божественную волю или государственные законы, живет в безбожном и беззаконном мире и опирается на власть личной ответственности перед судьбой будущего. Сверхчеловек - это не достоинство, это судьба. Это утверждение иррационального, поглотившего мир и расплавившего его в себе, это беспощадная война с историей бытия и разумом постижения. Сверхчеловеческое концептуально и неотделено от него. Противоположное теологии, философии и искусству, оно обречено посягать на тайный смысл творения. Не ведая его в истине, оно опровергает его во лжи. И это зло, которое вознамерилось посредством зла исправить зло, является одним из элементов концептологии, поскольку именно в концептологии свобода воли превращается в произвол. И это основное отличие божественного творения от человеческого или псевдочеловеческого в сверхчеловеке концептуализма: искусство так же относится к концепту, как свобода воли - к произволу. Призвольность - основное определение концептуализма. И поскольку это так, произвол смешанный с произволом образует нечто устойчивое, некую топологию, отвечающую соображениям здравого смысла, исследующую факт появления без всякой предвзятости, опираясь на культурный опыт и творческое вдохновение. Концептология с этой точки зрения кажется топологическим заблуждением, выносящим смысл бытия на поверхность феноменологического фона. Концепт не только вписывается в устройство восприятия, в факт сознания, но и наделяет его свойством отторжения, опровержения своей наличности, скептическим отношением к его разсуществленному смыслу, к его сверхсущему образованию. Ведь в этом смысле сверхчеловек как разноконцептуальная сущность концептуальности владеет своим прошлым, утратив его. Ведь дальше той определенности и субстанциональной значимости, чем концептуальная сверхестественная бездна, он не может распространиться. Он замкнут в этом концепте, являясь роковым стечением обстоятельств в сознании неотвратимости действия, обреченности на сверхчеловеческую судьбу. И этим сверхчеловек отличается от сущности откровения: ведь в откровении человек является выражением своей судьбы, а не ее носителем. Во внешнем государстве, где правят законы и человек отлучен от своей судьбы, поскольку в своей судьбе вне государства и в безбожном мире он окажется во власти дикой природы, требуется справедливость, свобода и равенство, установлением которых человечество занимается с давних времен посредством казней, революций и стремления ко все менее жестоким формам правления. Попытки изменить человека посредством воспитания и образования не смогли улучшить человеческую породу. Попытки уничтожить низших посредством высших сократили количество высших в этом мире до минимума. Сейчас трудно найти породистого человека в однообразном мире беспородных особей. Это такое редкое явление, что, если бы оно случилось, оно оказало бы завораживающее действие. Справедливость тоже не установлена, поскольку одни и те же законы применяются и к людям божественным, и к тем, кто лишь по виду напоминает человека. Если их права равны перед Богом, то перед обществом и государством - различны. Лишь право на жизь неприкосновенно и его должно обеспечить государство для каждого. Но это возможно только в том случае, если государственные законы будут приниматься и исполняться людьми высшими, а не низшими. Ведь последние не могут отличить закон от произвола и применяют и устанавливают его так, как диктует это их низменная натура. Но именно они стремятся к власти и чаще всего оказываются теми негодяями, которые правят людьми во всех отношениях их превосходящими. И поэтому эта мнимая справедливость, которая заключается в равенстве прав, оборачивается величайшей несправедливостью: низший человек не может властвовать над высшим - вот справедливость. Но высший не тот, кто властвует, будучи низшим, а тот, кто не властвует в силу своего божественного откровения: ведь ему дана власть большая, чем власть, - свобода. Правители же рабы, если они властвуют на основе своей низости, и просвещенные граждане, если понимают истинное предназначение правителя, которое заключается в умении превращать тотальное насилие в свободное творчество. Но чернь негуманна. Помимо жестокости она еще и коварна и подла. Она любит глумиться над тем, кого чтила и кому покорялась. Это ее безумное неистовство, которое на протяжении всей истории смешивало расы, народы, индивидуальности и судьбы, - до сих пор угроза мирному существованию в безбожном мире, существующем в мире божественном. И самые гнусные злодеяния, которые посягают на само право человека быть божественным творением, были совершены ею. Ведь только низостью можно объяснить тот факт, что казнь королей Франции и Англии была совершена не символически как прекращение королевской власти, а с отнятием жизни у носителей этой власти, убийством людей. Неспособность отделять божественное от человеческого, символ от творения - признак черни. И если европейская чернь расправлялась со своим прошлым с историческим размахом, то чернь российская трусливо и подло совершила не казнь, а убийство - тайное, зверское, проклятие которого не искупить никакой жертвой: ведь даже самогеноцид этого народа не искупает его преступление против самого себя. Преступники, которые живут сейчас, забывшие о своем преступлении, тяготятся неведомым им проклятием, которое неизбежно толкает их к неведомому концу. И нет им прощения. Как в "Страшной мести" Гоголя. Как во всей русской литературе, отчужденной от национального сознания, расстрелянной, растерзанной и разлученной с душой творения.
Установление человеческой породы, которая вытекает из откровения и является господствующей на этом свете, является светлым искусством бытия. Оно совершенно несовместимо с концептуальным рабством, погрязшим вне откровения и сверх исторического опыта в собственном небытии бытия. Изъян, которым является концепт, выставленный в своей очевидной наличности, кажется положительно существующей эйфорией, внедренной в сознание противоестественным образом. Смысл его заключается не в том, чтобы раскрыть себя, а в том, чтобы предъявить отсутствующее значение несостоявшегося факта бытия. Концепт завуалирован собственной неспешностью, томностью свечения, проступающей сквозь аромат приятия гнилью веков. Концепт современен, но современность его удерживает современность в отличном от нее виде: в виде помешательства, вызванного презренным фактом существования. Ведь вникший в свое бессмыслие смысл не открывает ничего, кроме собственного ничтожества в помпезном выражении заполняющей всю пустоту бытия наличности. Ведь именно он является структурой того, что во мрачном свержении откровения выступает лишним пятном бытия, утратившим первичное отношение к творению смыслом. Ведь именно ему суждено стать квинтэссенцией безобразия, вовлеченного в дополнительный к творению процесс, который становится главным и основным, оттесняя в умах саму сущность разумения, основанную на откровении. Ведь именно откровение полагает истинный процесс существования, возвышающийся над безднами и исключающий их из себя.
Феномен обреченности, оптимизм которого заключается в концептологическом фарсе и поддерживается усилиями выживших из ума людей, нашел окончательное выражение в забытии самого факта откровения. Истина концепта кажется неоспоримой и прогрессивной. Хотя, на самом деле, прогрессирует опыт, знание, а не сам человек. Человек вне прогресса, тогда как все то, что он делает, значительнее его в его представлении о себе самом. Прогрессивная концептология, определяющая собой тотальность бытия, выделена в недочеловеческом и постчеловеческом сознании в истину отсутствующей истины, в вопрос о небытии и смысл бессмыслия: в иррациональное топтание доэволюционных форм. Ведь именно человек, утративший откровение и искусство бытия, перестал жить, впал в депрессию, в наглый фанатизм хищения и зверский потенциал насилия. В зоологическом помрачении, отринутый от своего безбожного существа, он внятно постигает свою участь. Посредством концептологического возвышения, в сверхчеловеческом бессилии, он надеется сохранить свою потрясенную душу, но лишь прах окружает ее. И так низко пал человек, забыв откровение, что только в мысли о сверхчеловеке он еще сохранил надежду. Ведь даже если и пал человек, то в идее вознесения он достигал откровения. Но и идея вознесения пала, на дне прочно и устойчиво, падение невозможно и ниже уже не может пасть. Падение обречено стоять. Как Дьявол, который пал и стал основой своего собственного дна, бытием бездны, устойчивости небытия. Так и человек, подобно ему, пал до изнеможения, чтобы, забыв все на свете, воспротивиться замыслу творения и воспрять в вечном ублажении своей несотворенной сущности. И поскольку падшее неспособно к превосходству над своей низостью, то и выси исчезли, а лишь призрак их веет в умах как концепт инобытия здесь и теперь, сверхчеловеческая данность, не идущая дальше испражнения или неотличимой от зоологического безобразия модели искусства. Концептуализм - это модель искусства, а не само искусство. И в этом его отличие от искусства. Поскольку подлинное искусство откровения не доступно концептуализму, то и модель эта является не моделью искусства, а копией человеческого существования, смыслом его бытия, отторженного от истины и заблудшего в помрачении. Концепт поэтому вульгарен в том смысле, в каком он употребляется современными представителями человечества. Ведь даже если в отношении к откровению он не может быть выявлен, а пребывает в отношении к бездне небытия, то лишь представители бездны могут манипулировать им до умопомрачения, что они и делают. Нет ничего более тупого, чем концептуальное возрождение примитивных форм жизни, доэволюционных умов, серых личностей, пустых выражений. Но это не концепт. Подлинный концепт соприкасается с сущностью откровения и смыкает бездну и свет. И в этом его роль. Он единство послеисторического опыта и предсущностного откровения. Поэтому и не стоит полагаться на тех, кто искажает его идею в сонном величии собственного недомыслия.
Синтез концепции и откровения впервые удалось осуществить Рихарду Вагнеру. Поэтому его произведения и обладают такой колоссальной силой. Ведь это единственная концепция, которая оправдана ясностью откровения. Она уже не темна, в ней брезжит рассвет. Но этот сумрак так и не наступил в виде света, вверг потерянное человечество в феноменальную битву со своим призраком, с тенью небытия. Ведь истина впервые выступила в своем собственном презрении к себе, заворожила гибелью своего чувства и сокрыла смерть в стремлении к бытию. Вагнеровские полчища диких натур, очищенных от своего небытия, устремились к совершенству. Концепция повержена, совершенство пало. Серая тьма в сумрачном свете восторжествовала между бытием и небытием.
Под концептом некоторые понимают идеальную провокацию: составляют предметы несовместимым образом так, чтобы их смысл был скрыт в намерении. Эта провокация действует возбуждающим образом, так что в поисках несуществующего в этом сочетании смысла люди достраивают недостающее, возникает дополнительный смысл, который вкладывается в намерение, таким образом, возникает произведение, в котором автор исполняет роль толчка, а участник является недостающей его частью, входит в его состав. Этот синтез, симбиоз несуществующего смысла и ищущего его участника называется сейчас концептуальным произведением. Таким образом, роль художника заключается лишь в толчке, в приведении в движение ума имеющегося сознания, во вспышке активности. С самого начала ясно, что художник берет на себя наименьшую из возможных ответственностей. Он выступает в роли микроба, который порождает болезнь, требующую излечения усилиями заболевших. Выполняя функцию откровения наличности - ведь только таким способом можно сдвинуть с места то, что не знает чего-то высшего и не приводится им в движение - концептуализм добивается своей цели, расстраивая сознание и побуждая его к еще большему сопротивлению. Так что он добивается совершенно иной цели: вместо того, чтобы открыть дорогу свободе и осмысленному выражению бытия, он внедряет еще большее отчаяние в доведенное до абсурда сознание. Провокация не достигает цели, актуальность концепта оказывается мнимой и не подтверждается реальностью результата. Ведь концепт - это путь к откровению, сверхчеловеческое усилие. Если каждый человек пал и спасение невозможно, поскольку Бога нет, то концепт сверхчеловека заменяет эту идею спасения, объединяет в отношении к откровению, поскольку сам сверхчеловек без истинного откровения невозможен. Он не может быть только концептуальной определенностью, он должен еще быть и сверхконцептуальной сущностью, единством завершения и начала. И по другой причине сверхчеловек необходим. По крайней мере то, что им называется. Ведь если каждый из падших - человек, то не падшим может быть только сверхчеловек. Он не входит в состав определяющего существование концепта, воздвигается над ним и берет на себя ответственность, соизмеримую с результатом концептуального завершения. Он смыкается с бездной, чтобы возвести ее к свету. Он из ее недр изымает человечество и возводит его на уровень творения, на высоту истинного бытия. Таким образом, усилиями сверхчеловека сущностная потерянность в концептуальной завершенности обретает феноменальное выражение, некую близкую к откровению истинность. Откровение же, в котором я, мир и Бог едины, и есть та истина, которую так безуспешно ищут те, кто ее потерял. Ведь никакой другой истины и нет, кроме этого единства. И ее действие, творение происходит и совершается непрерывно и однозначно, так что тот, кто вкладывает в смыслы различные значения, заблуждается, не зная истины. Истинные смыслы имеют одни значения, поскольку пребывают в творческом состоянии, а не обратимости. И все творческие деяния, которые происходят в мире откровения по воле Бога и с участием человека, запечатлеваются в сущности сознания и проносятся через века, чтобы достичь совершенства в каждый момент времени своего существования.
Что же касается истоков зарождения воли, то она появилась из столкновения приведенных в движение сущностей. Ведь если бы все сущности изначально знали свое место, они не были бы сотворены и были бы Богом. Но поскольку каждая из этих сущностей имеет место в сотворенном мире и помимо этого места еще сознает себя или пребывает в небытии, то неравенство, возникающее из такого положения, толкает их на неизвестные им взаимодействия, вследствии чего у высших сущностей вырабатывается воля, а у низших - основанная на ощущении способность к сопротивлению. Так что человек включает в себя все сущности - от низших ощущаемых до высших волевых. И в этом соединении он пребывает как мыслящий организм, открывающий Бога, познающий мир и утверждающий собственное бытие. И поэтому откровение положено в начало его естества, он и есть та истина, которая возникает не из бездны к своему свету, а из собственного светлого основания и, таким образом, вечно существуя, выделяется из всего творения совершенством своего замысла и воплощения. Ведь именно низшие сущности воплощены в высших и, склоняясь перед ними, исполняют их волю. И в этом их призвание, поскольку, не существуя самостоятельно, они обретают смысл бытия в высшем выражении творения. Поэтому они поклоняются Богу, возносят ему молитву вместо того, чтобы быть. Бытие вне Бога им недоступно, ведь они не рождены свободными, а рождены в рабстве и склонны к смертному отчуждению. Поэтому и спасением они называют путь к высшему откровению, которое считают Богом, не замечая того мира и человека, в котором и рядом с которым они находятся. Поэтому низшие сущности, лишь себя ощущающие и мыслящие себя посредством Бога, а не собственного разума, бъединяются в единую сущность, в которой их противоречия доводятся до собственного основания и порождают законы, которым они подчиняются. Поэтому и делятся люди на тех, кто произошел от Бога, и прочих. Божественный человек несет в себе низшие сущности в свете божественного откровения. Поэтому он и считается благородным. Прочие же так или иначе скрывают свое существо во тьме и поэтому нуждаются в просвещении и приобщении к высшему идеалу. Их нельзя считать и падшими, поскольку они произошли не от Бога, а из неведомой тьмы, в которой ничего нет, кроме невежества. Ведь так и всю материю можно считать падшей субстанцией, хотя на самом деле она ощущаемая идея разума в свете божественного откровения. И поэтому в материи полагаются низшие сущности, их предел и начало возникновения. Разум же, посредством своих высших сущностей стараясь проникнуть в низшие и определить причину их возникновения, совершает великий подвиг: ведь он является действием благородного начала, стремящегося обожествить все низменное, что присуще творению с неведомых времен. Поэтому разум имеет божественную природу. И поэтому же все прочие сущности существуют не в себе, а в постигающем их разуме.
Поскольку концепт имеет феноменальное выражение и в то же время погружен во тьму, вбирая в себя предшествующие выражения, он может определяться только в действии. Поэтому концептуальное столкновение обусловленных неизвестными причинами действий неизбежно. Одни концепты противоречат другим, поэтому нужна ясная концептология, чтобы защитить саму возможность концептуального существования. Ведь в противном случае смыслам грозит непредсказуемое вырождение, утрачиваются и вытравливаются концепты, несущие в себе идеи совершенства, и, поскольку носителем концептов является сам человек, а не идея, то при низости человеческого общества сохраняются только примитивные концепты. И здесь видно еще одно отличие человеческой идеи божественного совершенства, данной в откровении, в отношении к которой устанавливаются истинные смыслы, от концептуальных заблуждений, носителем которых является падший человек. Ведь именно он является критерием концептуальной подлинности и значимости, а не идея совершенства, представления о которой он уже не имеет.
Когда я открыл свет в живописи, я еще не знал, что это свет откровения. Я пытался приспособить его к обычным понятиям, из этого ничего не выходило, я не мог объяснить, что значит то, что я делаю, и почему отверг фигуративную живопись и пришел к пустому свету, не наполненному творением, с забытыми в нем формами бытия. Теперь, несмотря ни на что, я считаю это величайшим достижением и единственной истиной живописного искусства: ведь в нем снова воссиял свет, свет первотворный и ранее скрытый во тьме и в фигурах мечущихся в мировом пространстве людей. Истина откровения, которая считается сверхчеловеческим достижением, а на самом деле является единственным свидетельством появления человека и пребывания его на этом свете, заключает в себе все способы существования и выводы, которые устанавливают мировой порядок в соответствии с божественной волей и личным вдохновением. Я присутствую в этом откровении как вечное, бессмертное существо, сотворенный мир светится в своем бытии, Бог внемлет судьбам на протяжении всего их творческого взаимодействия. Восторг бытия, пребывающий в сознании совершенства, открыт для жизни, для вечной стихии творения, вовлеченной в собственную даль, в нескончаемую наличность форм, видимых изображений, смыслов и подлинных сущностей. Так что это откровение чревато будущим наполнением, а не концепт подоткровенной значимости. Ведь открытость концепта ограничена откровением, а сам он теряется в заброшенной дали сверхчеловеческого бытия, внедряется в бездну и исходит из нее отрицающим ее смыслом. Его актуальность обеспечена его собственной недальновидностью. Он обесценивает время, утверждая его начало в потерянном смысле времен. Его собственный звук так же неслышен, как эхо после своего затишья, он остроумен до такой степени, что становится банальным и ущербным состоянием личности. Он выверенная проекция в будущее, лишенное своего настоящего. Обесцвеченный звездным небом, он скрывает свою тайну на вечные времена. Потерянность человека в концептуальной сосредоточенности является фактом отрицания факта в фактическом опровержении его отрицания. Сближение концепта и откровения, тем более - их синтез немыслим в начальной стадии их обнаружения. Христианская теология сделала такую попытку, но при рассмотрении ее результатов выявляется абсолютная несовместимость смыслов. И хотя даже в своей несовместимости эта концептуально-теологическая сущность завладела миром и стала пределом сознания и простором вдохновения, человек в ней не может найти место, отделяется от себя и становится надеждой в обретении себя самим собой, в самом себе и для самого себя. Но эта надежда и соответствует сущности откровения, ведь в нем я, мир и Бог и есть эта сбывшаяся надежда. Поэтому откровение как источник творения на данном этапе рассмотрения не совпадает с концептологией как средством познания. И поэтому искусство, следующее из откровения, столь же непостижимо для концептологического тоталитаризма феноменально-плюралистической демократии, как и моделирование культуры, вытекающей из откровения, средствами концептуального познания неприемлемо для искусства. Ведь в том и другом случае конфликт неизбежен: мир заражен концептуальным опытом, экспериментом проживания небытия, а искусство творит мир, не подверженный концептуальному воздействию. Поэтому и неприемлемы условия, на которых и то, и другое существуют во взаимном отношении. Это отношение еще даже не установлено, в сфере концепта откровение вообще не мыслится, а откровение не является сферой, а - светом бытия, в котором концепт со своей невыразительной сущностью вообще не может возникнуть, а может лишь раствориться и породить новый материал, пригодный для перевоплощения. Загадочная мистификация, которая управляет смыслом бытия и неуловимо присутствует в сознании истины, называется жизнью в ее блестящем исполнении. Жизнь трогательна и возвышенна, вдохновенна и чиста. Эта ее незамутненная сущность называется духом.
Создать мир откровения, в котором воля Бога действовала бы в человеческом Я, - задача искусства. Оно этим и занимается, на всем своем протяжении полагая историю культурного бытия в его настоящем моменте времени. В каждую эпоху искусство выражает подлинность присущего творению времени. Во все времена оно несет в себе смысл откровения, вытесняет тьму, рассеивает заблуждения и полагает разум, совершенство которого во всем своем несовершенстве предстает для следующего откровения искусства. И так оно полагает историю истинного заблуждения в откровении истины в настоящий момент времени. И даже если оно бесследно сотворит истину в момент своего феноменологического откровения, оно все-таки сохраняет предшествующее искусство в совокупности смыслов и устанавливает начало нового возникновения и дальнейшего участия в судьбе. Ведь все события могут происходить только в свете божественного откровения, а не затмевать его. И этим определяется их истинность или ложность. Там, где человек жертвует ради себя Богом, все ложно; и там, где жертвует ради Бога собой, тоже все ложно. Только в одном случае внутри, в самом человеке, во втором - снаружи, в окружающем мире. Ведь в откровении мир творения является сущностью человеческого сознания, а человеческое Я - бытием его сущности. И все это соединяется в идее Бога, которая с легкостью примиряет то, что склонно к разъединению. Поэтому не бывает истинного концепта, бывает актуальный концепт. И поэтому актуальность противопоставляется истине.
Я, мир, Бог - истина откровения. Когда говорят о истине, имеют в виду это. В процессе познания она раскрывается, но никаким иным образом, кроме как в откровении, она не дана. И этот ее образ светлый и совершенный. И в этом качестве она познается. Поэтому все познанное истинно и совершенно, ведь никакого другого способа познания нет и ничего, кроме истины, не познается и познано быть не может. Познание совпадает с творением: познается то, что сотворено, а то, что творится, познается. Таким образом, создается сущность бытия во временном сознании, само время как соположение непрерывных сущностей в процессе становления истины в познании и творении ее бытия. Истина означает сияние светом откровенности откровения. Ведь оно видимо, это откровение, постигнуто в себе собой и для себя. И поэтому оно излучает свет бытия в сознании этого невиданного единства, каждое из частей которого принадлежит двум другим и согласна с ними. Нет никакого противоречия между Я, миром и Богом и поэтому познание, проистекающее из этого единства, также непротиворечиво, вдохновенно и истинно. Истина поэтому является сущностью откровения, единством Я, мира и Бога. Как всякая сущность она нуждается в понятии, поэтому стремление к познанию заключено в самой сущности откровения. И как бы далеко оно ни простиралось, оно не может потерять связь с истиной, поскольку является ее выражением и творческим вдохновением. Ложно лишь то познание, которое отступает от истины; но такого познания нет. Это называется незнание и невежество. Именно они задают вопрос о том, что есть истина. Им не дано откровение и не дано знание истины. Поэтому они и называются падшими, а на самом деле они - приблудшие, поскольку произошли из бездны, а не избегли откровения. Понятие истины, которое выявляется в процессе познания сущности откровения, и составляет человеческую сущность, в которой она пребывает и сознает окружающий мир. Мир является копией этой сущности; таким образом, в откровении появляется человек в созданном им мире и идея Бога, которая является сущностью этого понятия. Таким образом, человек отличается от Бога только тем, что понятие истины является сущностью человека, а сущность этого понятия истины является идеей Бога. Как видно из этого, процесс познания творческого становления истины действительно бесконечен, но она существует на протяжении всего этого процесса в своем откровении и, таким образом, всегда в качестве себя, то есть, в качестве существующего момента своего творческого познания и объединяющего это познание и познанное в нем содержание выражения. Поэтому о истине и говорят, что она часть целого, особая и всеобщая. Во всех этих трех видах она одна и та же, но называется по-разному: мир, человек, Бог. Разделенная на свои частности она является миром творения, в своей особенности она - человек, во всеобщности - Бог. И падением, на самом деле, называется сохранение этого разделения отдельно от истины откровения, в собственном выражении - распад откровения на мир, человека и Бога, на их отдельное друг от друга существование. Мир познается отдельно от Бога и человека, человек уходит в себя, а Бог выносится за пределы того и другого и становится непостижимой или отсутствующей противоположнстью. Так появляется вселенная - как познанный мир, человек, как продукт эволюции природы, и Бог как сверхестественная идея бытия, вынесенная за пределы смертного человека и бьющейся в тисках своего возникновения Вселенной. Человек, действительно, становится смертным в невечной Вселенной; Бог - бессмертным и вечным. И все это ложно, поскольку не имеет истинного смысла, а лишь отблеск некогда бывшего начала. Поэтому откровение есть познанное начало человеческой истории и смысл бытия: ведь в нем устанавливается истина, из него происходит и в него возвращается. И в соответствии с этой идеей мыслится мир, Бог и человек.
По мере накапливания знаний откровение все более превращается в зияющую пустоту, его свет погружается на дно бездны. Поэтому или концептуальное знание сомкнется над ней, над этой зияющей светом бездной откровения, или откровение должно воспрять в духе творения и объять концептуальные миражи своим светом.
Был в истории развития мировой культуры великий момент, когда человек перестал изображать видимую идею творения и изобразил впечатление, которое производит на него само творение. Это был гениальный поворот в понимании и употеблении искусства. Отныне человек из средства изображения своей видимости превратился в участника творящегося впечатления от творения, в начало абстракции. Ведь абстрактно все, что выходит за пределы того, из чего нечто выводится. И эта истина укрепилась в сознании последующих художников и стала авангардом искусства, его абстрактным содержанием выходящей за пределы духа идеи. Сама реальная суть результата творения выступила наружу, облегчила историю от конфликтов и положила единство, аналогичное чуду божественного творения. Впервые откровение приблизилось к своему современному состоянию, к тому виду, с которого начинается будущее и в котором прошлое находит свое настоящее. И эта суть искусства получила название современного искусства. Появилась возможность свободного конструирования в выведенной из конкретного бытия области абстрактного впечатления. Впервые абстракционизм предстал в своем подлинном виде как свободная сущность. Реальность стала мпульсом, а не предметом внимания. Лишь постигший ее человек мог стать художником, а тот, кто не постиг, продолжает рисовать реальные фигуры и запечатлевать реальные образы.
Когда я постиг это великое таинство откровения, я еще был далек от него. Художественное чутье свершило то, что отказывалась принимать натура, но что-то в ней безоговорочно подчинилось тому, что она отвергла. И произросла в ней целая мысль, идея бытия, не опровергнутая никакими последующими смятениями: это торжество света, помрачающего заслоняющий его мир. И до сих пор в этом свете пребывает моя душа и другого места ей нет. А дух вознесся до созерцания истины, которая в каждом творении взывает к жизни, распростерта во всесущих временах и переполнена светом своего бытия. И в этой мудрости свершается процесс обновления мира. Каким бы заблуждениям не подвергался человек в своем сознании бытия, все его заблуждения носят истинный характер и нисколько не мешают ее совершенству. Они столь же сущности, как и опровергающие их идеи. И различие их не в превосходстве одних над другими, поскольку такое превосходство носит временной характер, а во взаимном соположении, в том, что они существуют отдельно друг от друга, а не в общем единстве. В общем единстве существуют только истинные, совершенные сущности и идеи, а все прочие образуют единство иного рода, единство созерцания. Для сведения к умопостигаемому в созерцании единству соположенных сущностей и существует идея концепта. Концепт сводит к единству то, что по своей природе отделено от истины и включает в себя ложные сущности. Наделяя их прородой бытия, концепт подчеркивает истинную выразительность их ложности. В концепте дремлет прошлое, бесформенно посягая на настоящее. Ведь настоящее - противоположное ему откровение. Взгляд из вечности, направленный с двух сторон в это настоящее, сталкивается в нем и отбрасывает существо творения вспять и в светлую глубину духа, устремленного от истоков к вечному завершению, к смыслу начал. По мере наращивания концептуальной соопределенности в едином отношении к откровению проступает остов творения, структура бытия, феномен неизбежности, умопомрачительной дальности. Мир, сотворенный в своем повторном творении в сознании бытия, в познании истины как это познание истины и совершается. В духе неизбежности проступают черты божественного замысла в творческом усилии человека. И мера этих свершений одна: истина. Какой бы на ни была, она никогда не больше и не меньше того, что она есть. Поэтому творение всегда истинно, как бы оно ни было познано.
Поскольку откровение - непосредственная достоверность истины, оно выражается в виде Богооткровения, Мирооткровения и Человекооткровения: в виде теологии, онтологии и феноменологии. К онтологии относятся науки, к феноменологии - идея бытия, к теологии - сущность творения. Концепт - это онтологический феномен, сущность которого прояснена в откровении, пока еще чужеродное вторжение в неустановленную область духа. Без выяснения идеи духа невозможно установить окончательное выражение идеи концепта. Так что тот, кто спекулирует концептуальной неопределенностью, действует в духовном тумане и его концепт не достигает откровения, не становится феноменальным достижением онтологического смысла. Если же рассмотреть концепт вблизи онтологической определенности мира, то он смыкается с сущностью творения в теолоическом становлении цели и смысле бытия, феноменальное выражение которого и является сознанием человека. Идея духа возникает из сознания феномена бытия человека, заключающего в себе концептуальное содержание. Дух - это форма существования концепта в мире бытия, в сущности творения. Между онтологией и концептологией взаимопроникающее различие, смыкание, нуждающееся в духовном становлении личности, в смысле ее существования, в мышлении. Связь между концептом и онтологическим откровением мира устанавливается посредством мышления, а различие - посредством разума. Ведь разум конструирует концепт, тогда как мышление его воспринимает и придает ему феноменальное выражение. Так что дух является результатом мышления в откровении концептуального бытия.
Отказ от откровения неизбежно порождает вопрос: существует что-либо вне и независимо от сознания? И этот вопрос остается без ответа, потому что причина его возникновения исключена из рассмотрения. Высший смысл становится целью, а не истиной, нет концепта, к которому сводится концептология, бытие открыто, сущность беспредельна в пространстве и времени и нет никакого человека,

Если знание находится за пределами понимания человека, оно становится для него предметом веры. При исследовании веры, по мере того как раскрывается сущность понятий, становится очевидным, что в основе их лежат разумные идеи, которые и составляют существо или бытие разума. Так что верят в них только те, у кого нет разума. По сути, они верят в разум, недоступная им глубина которого скрывается от их взора и завладевает воображением, властвует над духом и предопределяет свободу как моральную ответственность перед Богом и человеком.

О необходимости смены парадигмы говорят уже давно и, как кажется, с удовольствием. Преподносят это как развлечение, как то, что по желанию должно появиться, но, почему-то, не появляется. Как я обратил внимание, о смене парадигм начинают говорить люди, недостаточно разобравшиеся с тем. что есть. Они вязнут в первых же попытках высказать какую-то мысль, которая выходила бы за пределы известного. Сформулировать новые аксиомы? Как это возможно, если большинство запуталось в старых, верит, а не знает; подражает, а не творит; прозябает, а не мыслит. Для кого эти новые аксиомы и новая парадигма, если даже те, которые готовы их принять, не способны выйти из своего одиночества, избавиться от индивидуальной непереносимости блуждающего массового сознания? Каким способом будут внедряться новые идеи, если они не основаны на универсальном опыте, не знакомом большей части человечества? Кто согласится променять свои суеверия на просветительские мысли? Парадигмы возникают естественным путем, в ходе истории, по мере того как появляются люди, способные преодолеть разобщенность и установить единство мира. С точки зрения научного мышления это единство постоянно ускользает - а это самое мощное оружие современного человека. Религиозное единство отрекается от изменчивости мира и, тем самым, привлекает только дремучее сознание. Так что современный человек открыт в незаконченном, несовершенном мире, у которого нет не только предела, но и надежды на соприкосновение с замыслом творения. Концептология вместо парализованной философии, то есть - безбожный синтез вместо божественной идеи, это попытка достичь сверхмировой устойчивости в еще не сотворенном во времени мире. Но прежде творения сотворить ничего нельзя, поэтому прорывы в неизвестное, с которыми связана надежда на обновление мира, на самом деле погружают в пустоту сознание, вслед за которым идут обреченные верить в то, что это и есть их будущее. И нет никакой альтернативы этому бесконечному процессу исчезновения и самоисчезновения, кроме нового понимания идеи Бога, которая в современном мире не существует, но без которой не существует он.

http://newlit.ru/~brimmerberg/4885.html

Искусство - это освоение будущего. Искусство, которое названо классическим, отличается от современного тем, что оно ориентировано на идею Бога, на конечный результат свершения времен, на истину Страшного суда и Преображение. Оно стремилось сомкнуться с Вечным по прошествии времен. В конце времен будет явлен Бог и свое представление об этом Откровении и смертных муках на пути к нему искусство выражало. Поэтому оно было основано на силе духа и вере в существование Бога - начала и конца сущего. Современное искусство осваивает само время, не преступая его в вере, полагая его будущее в основу своего развития. Достигнет ли оно идеи Бога или станет вечным воплощением Сверхчеловека - неизвестно.

Почему получилось так, что в этом открывшемся нигилистическом пространстве самое ничтожное стало самым значительным? Потому что оно показало истинную природу происшедшего опровержения, глумливую сущность утраченных иллюзий, коварство заблуждений. Ничтожество произошло до полного своего величия в ничтожном, сместив границу существования к неизбежной потере памяти, к несчастному колориту изуродованных творений. Что сметет эту неуничтожимую трагедию беснующегося ничто? Откуда возмется идея бытия, согревающая своей любовью истерзанные души? Как возродить мысль творения, исчерпанную и растоптанную безумием жаждущих спасения масс? Живой человек. Тебе предстоит пройти в этом безумии до конца жизни. Тобой оно отступает от твоего творения.

Написать - значит вынести приговор. Но как приговорить то, что само является приговором? Можно выразить негодование, можно оскорбиться, можно проявить высокомерное презрение или снисходительное признание, но все это будет приговором. Приговором не картине, а тому, в ком этот приговор совершен и кто отныне уже не судит, а замечает, что осужден. Это его последний проблеск человечности - видеть ту высшую силу суждения, перед которой он познает свою меру. Сила, коорая движет людьми, искренняя и неотвратимая, складывает их судьбы в события, произносит эти события на языке, который не понимает никто и обрекает их прежде, чем они почувствуют себя рожденными, - эта сила оставляет их исполнителями истории, по ту сторону свободы и времени. Они делают то, что, не постигая себя, предстает перед единственным человеком как определенное бытие мира. Фатальное свершение трагического жизнеутверждения - вот то, в чем каждый узнает себя и лишь тот, кто перестает себя узнавать, лишается привилегии быть сотворенным и становится свободным. Роковое вдохновение, трезвая одержимость, совокупность предличностных сил, непреклонная вовлеченность в предназначение, инкубационный инфернализм, застывший каннибализм торжествующей неукротимости - все это глубочайшие симптомы звериных сил по ту сторону человека распоряжающихся им от его имени. Россия еще не постигла своего инфернального эпоса, она еще не сотворила миф противоестественный своей жизни, она еще путается в заблуждениях, она еще надеется обойтись без понимания своей судьбы. Прочувствовать и промыслить ту бездну духа, из которой возведены в ранг реальности низвергнутые судьбы, значит увидеть в реальности мучительную неотвратимость борьбы с глумливым торжеством безымянного превосходства над разумностью бытия. Люди, которые лицом к лицу способны встречать зло во всем его вселенском масштабе, редкость. Их эпические мистификации - это роковое поражение духа, в своей болезни остающегося здоровым. Их высокие нравственные качества позволяют им в самом ничтожном и погибшем видеть нуждающееся в спасении человеческое достоинство. Будучи сильнее тех, кто их отвергает, они никого не отвергают. Они остаются среди тех, кому дано в их присутствии становиться человеком. Социальную условность они показывают как немыслимое стечение обстоятельств, фатальная сила которых доводит человека то до полной ясности, то до полного искажения. Инертная субстанция приводится в движение непостижимыми для нее идеями. Их именем она вершит немыслимую для нее правоту, не сознавая, что ее действия не находятся ни в какой связи с ее существованием. То, что происходит из бездны, должно соединиться со светом. Когда это произойдет, рок будет преодолен. Но только в спасении бесконечно павшего человек может возвести сотворившее его существо до себя. Тогда, явившись себе, он сможет увидеть все бездны, сомкнувшиеся в прильнувшем к нему мире. Художник искупает преступления человечества. Инфернальный облик реальности, выстраданный его душой, ставится им в отношение к истинному смыслу бытия.

Только одна идея Бога способна переноситься из одного момента времени в другой без всякого ущерба для своего совершенства, и этого достаточно, чтобы он был. Ведь только эту идею сознают люди во все времена без всяких изменений в различных видах ее воплощения. Только при ее наличии можно судить о состоянии искусства, о месте его в сознании человека. Тот, кто считает, что современное искусство современно потому, что оно сделано в тот или иной, в "этот" момент времени, забывает, что и все несовременные, вечные произведения тоже были сделаны в свое время в "этот" момент времени, так что они на том же основании и в том же смысле могут считаться и остаются современными. Но невечные современные произведения так иногда и не становятся вечными. Поэтому дело не во времени, а в голове художника. У одних в ней ничего нет и поэтому время стоит на месте, несмотря на все их усилия, а другие свершают этот момент времени, поскольку в их сознании присутствует идея бытия, которая не может существовать без акта творения, божественного вмешательства и разумного совершенства. Один художник, который называет себя современным, потому что пишет в данный момент времени, не выражает в нем ничего, кроме своего ничтожества, поэтому актуальность его работы ограничивается этим моментом. Другой - тоже пишет в данный момент времени и поэтому тоже современен, но заключает в этот момент вечное, истинное содержание. И то, и другое - современно. Только одно ничтожно и отрицается, а другое вечно и полагается. Поэтому, существуя мгновение, можно написать вечность, и прожив жизнь, можно не сделать ничего. Бездарным художникам суждено существовать одно мгновение, поэтому они так старательно пытаются наполнить собой как можно больше таких мгновений, чтобы дольше существовать. Но все их усилия ограничиваются их жизнью. Время же таково, что моментом в нем называется обобщение всех предшествующих моментов, а не какая-то мнимая бесконечно малая часть в его непрерывном неразличимом процессе. Так что современно не то, что принадлежит этой эфемерной части, а то, что, следуя из всего предшествующего хода событий, создает общую идею их восприятия.

Даже идея о том, что Бог сотворил меня, находится в моем сознании, а не в сознании Бога. Отсюда я могу сделать вывод, что источник ее творения - я, человек, и поэтому я могу знать, что она значит, для чего сотворена и что следует из того факта, что познание ее исчерпано и приводит к неозначающему ничего бытию, сознание которого есть Я. В соответствии с тем, что эта идея сотворена навечно, на все времена, мне не остается ничего другого, как сотворить ее заново в данный моей жизнью момент времени.

Если убрать из мировой культуры религию, человечество рухнет. И это достаточное доказательство ее исторической необходимости.

Религия - это нравственное состояние человека, основанное на понимании истины. Религиозное братство и воинство исторически первично по отношению к церковному приходу, но поскольку оно сложилось через крещение, то было сопоставлено с небесным воинством.

В то время как религиозные ордена искореняли нечисть, церковный приход интегрировал ее в свое лоно посредством преклонения перед Господом, крещения и причастия. В результате причащенная нечисть вытеснила религиозное братство, а религиозный человек стал философом. И только братство свободных каменщиков воспрепятствовало этому нашествию, оградив себя тайной и отделив от церкви.

В этой Вселенной нет места не только Богу, но и человеческой душе. Она способна вместить только тело, которое произошло из небытия. В ней не может быть ничего, кроме того, что есть. В ней нельзя ничего ни убавить, ни прибавить. В ней нет и не может быть привнесенных ценностей, например, искусства, созданного Богом или человеческой душой. Человек в ней признает только себя и выше себя ставит только самого себя. Поэтому он признает эволюцию и прогресс. Ему не нужно ничего, что его превосходит: он превосходит себя сам. Ему не нужен Бог, душа, искусство. Ему нужна плоть, поглощая которую он поддерживает свое небывалое постоянство.